bezhatsvolkami

К-Р-А-С-О-Т-А
Емкое слово. Волшебное качество.
Красота - самая разная, но всегда восхитительная и потому замечательная. Разум не всегда замечательный. Хорошо, что он есть. А иногда лучше бы не было.
Красота совсем другая - она неисчерпаема и бесконечна. Ею невозможно насладиться, и от нее невозможно оторваться.
Но мы привыкли лишь мимолетно выхватывать ее отдельные крупинки.
Наверно, это плохо - ведь красота совершенна.
А может, хорошо - Нарцисс ее познал.
Не о красоте людской лишь говорю я, нет, конечно.
Но без людской нельзя - она вокруг. И о Нарциссе знают все - тем проще.
Ушла.
Вернусь - и обязательно продолжу восхищаться.

Ммм. Уже месяц как не могу проснуться вовремя. Не знаю почему. Может, что-то в воздухе? Спать сутками - это пожалуйста. Услышать будильник? Ах, что вы, что вы, не извольте шутить, сударь. Наверно, это из-за погоды. Да. Потому что тепло и мокро и зимой даже не пахнет. Нет, я не жалуюсь. Я тупо ною =)
Стоит ли засорять информационное поле? Много лет назад посетила меня эта мысль, и много лет она останавливала меня от создания чего бы то ни было. Иногда я жалею, что послушалась ее. А потом думаю, что так оно, скорее всего, правильнее. Ибо будь что-нибудь стоящее, наверняка бы перелилось через край и вырвалось наружу. А не вырывается - значит, нечему. Аминь.

А-ы-ы-ы... Бусики... Из Индии... Розового кварца... Похожие на маленькие раковинки... Я в экстазе...

Серые окна, снаружи -
Нехитрым узором покрыты
Капель дождя грязных.

Сквозь эти стекла вижу
Голых стволы деревьев,
Черных и неприглядных.

Небо пускает ниже
Туч кучи кучерявых,
Мутных, простых и скучных.

Гм. Можно понять, почему депрессии обостряются осенью. Но весной-то почему?
Весна это же такое счастье. Мне больше всего нравится запах, весне присущ совершенно особенный запах, я даже не знаю как его охарактеризовать, но уверена, что вы поймете. Запах свежести и еще чего-то. Когда делаешь вдох, понимаешь, что вот, блин, дождались наконец-то - весна! А еще весенняя грязь абсолютно не раздражает, хотя ее может быть много и очень э-э-э грязной). Я постоянно пропускаю момент появления первых листьев. Каждый год говорю себе -
Все! Застану! В этот раз обязательно застану! И я жду, жду, жду, а их все нет и нет и нет, потом я на что-то отвлекаюсь - оп! Опять пропустила) Тогда подходишь к ближайшему кусту или деревцу и прикасаешься рукой к совсем новеньким листьям, другой рукой слегка придерживая ветку, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь по лицу (за родную Катманду, пардон). И кожей пальцев ощущаешь тонкую нежную прохладу.

Далеко-далеко-о-о-о...
Беззаботные дни-и-и...
Я смотрю, как легко-о-о...
Исчезают они-и-и...

Эта осень слишком затянулась. Хорошо, что тепло. Плохо, что так долго до лета.
Надо делать кучу дел. Но совсем не хочется.

Слышу я тишину!
Что молчит в тишине-е-е!
Вижу мир да войну-y-y!
Грею ночь на огне...

Пам-парам. Парам-пам-пам.
Удивительное дело.
День, под завязку набитый плотным рабочим графиком, нешуточно утомителен.
День, полный маеты от безделья и безответственно непродуктивного времяпрепровождения, утомителен столь же.

- Доктор, я не знаю, что со мной, но когда я слегка прикасаюсь кончиком языка к теплой фольге, в которой был запечен картофель, у меня начинает покалывать в мочке правого уха. Что это значит?
- Э-э-э. Я бы сказал, у Вас слишком много свободного времени.

Одержимость.

А вообще пора бы уже покупать нормальный фотоаппарат, а то хожу как дура с малопиксельным мобильником. Где бы достать денег? Ограбить банк? Случайного путника? Кондитерскую? Ка-а-ак много вариантов, что же выбрать, блин.

Сходила на концерт Аукцыона. Замечательное дело. В моей жизни концертов, хвала, было немало, но вот у Аукцыона они самые эмоционально позитивные и энергетически щедрые. Не говоря о том, что музыканты сами по себе очень клевые и смешные. Один Гаркуша многого стоит) - как он дергается и прыгает (это называется танцевать) в своем выступательном костюме в блестках, рукава пиджака закатаны, белые перчатки сверхмажорны, плюс старый коричневый портфель с дудками-трещотками, который он держит под мышкой, когда неистово вылетает из-за кулис на манер инферно. Или взлохмачивает тщательно поставленный седо-русый ирокезик. Или плюет на сцену (а может и в музыкантов). У них чудесная компания крутых импровизаторов, и каждый раз они устраивают из песен запилы минут по десять, причем такие, что хочется прыгать, бегать, махать руками, вопить и слушать, слушать, слушать бесконечно. Вот какие они чудесные. А саксофонист периодически слишком увлекался собой, и тогда Федоров после пары-тройки попыток запеть начинал посмеиваться и так снисходительно на него поглядывал. Вообще очень приятно, что дядьки больше двадцати лет играют друг с другом и при этом сохраняют какую-то идиллию что ли. Как будто давно переженились.

Гаркушу, к сожалению, видно плохо, потому что
он бог - от него сияние исходит

Вот Федоров определенно вышел четче. Леонид, мы Вас любим.

           
                          
                     Владимир Волков, контрабасист.                                
                     Тоже оч-чень неистовый.

А клавишник был в зеленом хиркостюме. Странно, но душевно.
 

Когда успела наступить осень?
Впервые за мою студенческую жизнь я не мерзну в сентябре. Наоборот - у меня лето такое лето. Вдруг отрываешь глаза от асфальта или куда там еще смотреть надо, и
50% деревьев уже желтые, а если не желтые, то красные, а не красные, значит бордовые, или даже с фиолетовым оттенком, и те, что еще зеленые, выглядят как-то печально. Интересно, о чем говорят сухарики?




это я залезу в стеклянную банку и
накроюсь зеленой крышкой и
                                                                    
поставлю себя на подоконник и что я с него увижу

Не могу от него отделаться. Которые уже сутки поет в голове.
И как поет... О-о-о... Держите меня семеро...

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye
Could frame thy fearful symmetry?

In what distant deeps or skies
Burnt the fire of thine eyes?
On what wings dare he aspire?
What the hand dare seize the Fire?

And what shoulder, and what art,
Could twist the sinews of thy heart?
And when thy heart began to beat,
What dread hand? and what dread feet?

What the hammer? what the chain?
In what furnace was thy brain?
What the anvil? what dread grasp
Dare its deadly terrors clasp?

When the stars threw down their spears,
And water'd heaven with their tears,
Did he smile his work to see?
Did he who made the Lamb make thee?

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye,
Dare frame thy fearful symmetry?

Попугаем владеют печальные мысли:
Он умен - и он помнит про все, что бывало.

Стали перья короче, и крылья повисли,
Много слов он узнал - только толку в них мало.

Но он все-таки ждет - не откроется ль клетка:
Люди любят - да держат в неволе железной.

И пустеет в лесу одинокая ветка -
Что же делать ему с красотой бесполезной?

Примерно раз в несколько лет Крис узнает, что в спасенной им сотоварищи деревне опять приключилась ужасная херня. Собирает новую команду, отправляется на выручку, три-четыре ковбоя, как положено, гибнут, Крис, как положено, остается жив, деревня, как положено, спасена, все танцуют.
Крис переезжает с места на место, пробует разные занятия, богатеет и разоряется - ничего не меняет. Регулярные сообщения о неприятностях в роковой деревне находят его везде; однажды новость настигает его в глубине Африканского континента, в другой раз - в разгар избирательной кампании, когда Крис баллотируется на пост губернатора Айовы. Покорный судьбе, Крис всякий раз бросает свои начинания и отправляется спасать проклятую деревню.
Состарившись и почуяв приближение смерти, Крис задается вопросом: кто будет спасать деревню, когда его не станет? Не в силах смириться с очевидным ответом на этот вопрос, Крис собирает своих старых соратников, чудом уцелевших в предыдущих сериях. Под покровом ночи старики приезжают в роковую деревню, сжигают ее дотла, убивают все население, включая грудных младенцев, режут скот, бьют птицу, на всякий случай истребляют мышей и выводят тараканов. По окончании кровавой бойни Крис умирает от старости на пепелище, впервые в жизни ощущая подлинное умиротворение.

Я думаю, все-таки тот мальчишка из соседней деревни был дурак и паникер. Многие до сих пор считают его лгуном, но это несправедливое обвинение, он все время говорил правду, я точно знаю. Волки у них на околице часто крутятся, наверняка мальчишка видел, как мелькают в зарослях серые хвосты, но - бежать, вопить, звать на помощь? Ни ума, ни выдержки, ни чувства собственного достоинства, позорище. Неудивительно, что все так печально закончилось. Сожалею, но тут уже ничего не изменишь.
Когда очередной мальчишка теряет голову при виде серого хвоста и начинает бегать с воплями: "Волки, волки!" - обычно он говорит правду. Я не одобряю такого поведения, но я им верю. В наших краях полно волков, я вижу их очень часто, да что там, почти всегда, почти везде. Вот и сейчас несколько пар внимательных глаз следят за мной из зарослей. То ли их так много развелось в наших краях, то ли воображение мое разыгралось не на шутку. Не то чтобы я себе не доверяю, просто допускаю возможность, что некоторых волков не видит никто кроме меня. Что, впрочем, не мешает серым хищникам таскать овец, стоит мне отвернуться.
Поэтому я стараюсь не отворачиваться.
Помощь мне не помешала бы, но ждать ее особо неоткуда. Кто видит волков, тот их и гоняет, а значит, это моя работа, я - последняя инстанция. Если смогу - отобьюсь, а не смогу - что ж, наймут нового пастуха. Наверное. А как еще. Всегда находится кто-то, способный разглядеть в зарослях цветущего шиповника волчий хвост.
А когда мне становится совсем невмоготу, потому что волки везде, вы понимаете, абсолютно везде, не только в зарослях за околицей, они бродят по улицам, заходят в дома, даже в моей спальне прячется невидимый пока, но зубастый зверь, выжидающий удобного момента, чтобы вонзить клыки в беззащитное горло моего сновидения, - я не стану кричать и звать на помощь, это бессмысленно. В такие черные дни я беру в руки перо, пишу на клочке бумаги: "Волки, волки!" - кладу письмо в бутылку, запечатываю ее сургучом и кидаю в море. Если мне очень повезет, кто-нибудь, когда-нибудь, годы спустя, разберет мои каракули и помолится за меня.
Но это - всё.

- Простите меня, - сказал я, - но я не могу себя обманывать. Вот в чем весь ужас.
     Он все еще смотрел на меня.
- Есть у вас немного времени? - спросил он.
- Да, - сказал я, - времени у меня достаточно.
     Он встал.
- Мне нужно теперь сделать вечерний обход. Я хотел бы, чтобы вы пошли со мной. Сестра даст вам халат. Для пациентов вы будете моим ассистентом.
     Я не понимал, чего он хотел, но я взял халат, поданный мне сестрой.
     Мы шли по длинным коридорам. Широкие окна светились розоватым вечерним сиянием. Это был мягкий, приглушенный, совершенно неправдоподобно парящий свет. В раскрытые окна лился аромат цветущих лип.
     Жаффе открыл одну из дверей. В нос ударил удушливый, гнилостный запах. Женщина с чудесными волосами цвета старинного золота, на которых ярко переливались отсветы сумерек, бессильно подняла руку. Благородный лоб сужался у висков. Под глазами начиналась повязка, доходившая до рта. Жаффе осторожно удалил ее. Я увидел, что у женщины нет носа. Вместо него зияла кровавая рана, покрытая струпьями, багрово-красная, с двумя отверстиями посередине. Жаффе вновь наложил повязку.
- Хорошо, - сказал он приветливо и повернулся к выходу.
     Он закрыл за собой дверь. В коридоре я остановился на минуту и стал смотреть на вечернее небо.
- Пойдемте! - сказал Жаффе, направляясь к следующей комнате.
     Мы услышали горячее прерывистое дыхание больного, метавшегося в жару. На свинцовом лице мужчины ярко проступали странные красные пятна. Рот был широко открыт, глаза выкатились, а руки беспокойно двигались по одеялу. Он был без сознания. У кровати сидела сестра и читала. Когда Жаффе вошел, она отложила книгу и поднялась. Он посмотрел на температурный лист, показывавший сплошь сорок градусов, и покачал головой.
- Двустороннее воспаление легких плюс плеврит. Вот уже неделю борется со смертью как бык. Рецидив. Был почти здоров. Слишком рано вышел на работу. Жена и четверо детей. Безнадежно.
     Он выслушал сердце и проверил пульс. Сестра, помогая ему, уронила книгу на пол. Я поднял  ее - это была поваренная книга. Руки больного непрерывно как пауки сновали по одеялу. Это был единственный звук, нарушавший тишину.
- Останьтесь здесь на ночь, сестра, - сказал Жаффе.
     Мы вышли. Розовый закат стал ярче. Теперь его свет заполнял весь коридор, как облако.
- Проклятый свет, - сказал я.
- Почему? - спросил Жаффе.
- Несовместимые явления. Такой закат - и весь этот страх.
- Но они существуют, - сказал Жаффе.
     В следующей комнате лежала женщина, которую доставили днем. У нее было тяжелое отравление вероналом. Она хрипела. Накануне произошел несчастный случай с ее мужем - перелом позвоночника. Его привезли домой в полном сознании, и он надсадно кричал. Ночью он умер.
- Она выживет? - спросил я.
- Вероятно.
- Зачем?
- За последние годы у меня было пять подобных случаев, - сказал Жаффе. - Только одна пациентка вторично пыталась отравиться. Из остальных две снова вышли замуж.
     В комнате рядом лежал мужчина с параличом двенадцатилетней давности. У него была восковая кожа, жиденькая черная бородка и очень большие спокойные глаза.
- Как себя чувствуете? - спросил Жаффе.
     Больной сделал неопределенный жест. Потом он показал на окно.
- Видите, какое небо! Будет дождь, я это чувствую. - Он улыбнулся. - Когда идет дождь, лучше спится.
     Перед ним на одеяле была кожаная шахматная доска с фигурками на штифтах. Тут же лежала кипа газет и несколько книг.
     Мы пошли дальше. Я видел молодую женщину с синими губами и дикими от ужаса глазами, совершенно истерзанную тяжелыми родами; ребенка-калеку с тонкими скрюченными ножками и рахитичной головкой; мужчину без желудка; дряхлую старушку с совиным лицом, плакавшую оттого, что родные не заботились о ней, - они считали, что она слишком медленно умирает; слепую, которая верила, что вновь прозреет; сифилитического ребенка с кровавой сыпью и его отца, сидевшего у постели; женщину, которой утром ампутировали вторую грудь; еще одну женщину с телом, искривленным от суставного ревматизма; третью, у которой вырезали яичники; рабочего с раздавленными почками.
     Так мы шли из комнаты в комнату, и всюду было одно и то же - стонущие, скованные судорогой тела, неподвижные, почти угасшие тени, какой-то клубок мучений, нескончаемая цепь страданий, страха, покорности, боли, отчаяния, надежды, нужды; и всякий раз, когда за нами затворялась дверь, в коридоре нас снова встречал розоватый свет этого неземного вечера; сразу после ужаса больничных палат это нежное серовато-золотистое облако. И я не мог понять, чудовищная ли это насмешка или непостижимое сверхчеловеческое утешение. Жаффе остановился у входа в операционный зал. Через матовое стекло двери лился резкий свет. Две сестры катили низкую тележку. На ней лежала женщина. Я уловил ее взгляд. Она даже не посмотрела на меня. Но эти глаза заставили меня вздрогнуть - столько было в них мужества, собранности и спокойствия.
     Лицо Жаффе показалось мне вдруг очень усталым.
- Не знаю, правильно ли я поступил, - сказал он, - но было бы бессмысленно успокаивать вас словами. Вы бы мне просто не поверили. Теперь вы увидели, что многие из этих людей страдают сильнее, чем Пат Хольман. У иных не осталось ничего, кроме надежды. Но большинство выживает. Люди становятся опять совершенно здоровыми. Вот, что я хотел вам показать.
     Я кивнул.
- Вы поступили правильно, - сказал я.
- Девять лет назад умерла моя жена. Ей было двадцать пять лет. Никогда не болела. От гриппа. - Он немного помолчал. - Вы понимаете, зачем я вам это говорю?
     Я снова кивнул.
- Ничего нельзя знать наперед.  Жизнь - очень странная штука.

Я медленно пошел вниз по лестнице. Чем ниже я спускался, тем становилось темнее, а на втором этаже уже горел электрический свет. Выйдя на улицу, я увидел, как на горизонте снова вспыхнули розоватые сумерки, словно небо глубоко вздохнуло. И сразу же розовый свет исчез, и горизонт стал серым.

    Я обвел взглядом комнату. С неподвижных лиц на стенах смотрели глаза, давно истлевшие в могиле. Эти портреты остались невостребованными или неоплаченными родственниками. И все это были люди, которые когда-то надеялись и дышали.
- Скажи, Фердинанд, ты не станешь постепенно меланхоликом в таком окружении?
    Он пожал плечами.
- Нет, разве что циником. Меланхоликом становишься, когда размышляешь о жизни, а циником - когда видишь, что делает из нее большинство людей.
- Да, но ведь некоторые страдают по-настоящему...
- Конечно, но они не заказывают портретов.
    Он встал.
- И хорошо, Робби, что у людей еще остается много важных мелочей, которые приковывают их к жизни, защищают от нее. А вот одиночество - настоящее одиночество, без всяких иллюзий - наступает перед безумием или самоубийством.
    Большая голая комната плыла в сумерках. За стеной кто-то тихо ходил взад и вперед. Это была экономка, никогда не показывавшаяся при ком-нибудь из нас. Она считала, что мы восстанавливаем против нее Фердинанда, и ненавидела нас.
    Я вышел и окунулся в шумное движение улицы, как в теплую ванну.

    Я подошел к телефону и вызвал Пат. Мне было совершенно безразлично все, что я передумал раньше. Она ответила мне.
- Через пятнадцать минут буду у парадного, - сказал я и торопливо повесил трубку. Я боялся, что она устала и не захочет ни о чем говорить. А мне надо было ее увидеть.
    Пат спустилась вниз. Когда она открывала дверь парадного, я поцеловал стекло там, где была ее голова. Она хотела что-то сказать, но я не дал ей и слова вымолвить. Я поцеловал ее, мы побежали вдвоем вдоль улицы, пока не нашли такси. Сверкнула молния, и раздался гром.
- Скорее, начнется дождь, - сказал я.
    Мы сели в машину. Первые капли ударили по крыше. Такси тряслось по неровной брусчатке. Все было чудесно - при каждом толчке я ощущал Пат. Все было чудесно, дождь, город, хмель. Все было так огромно и прекрасно! Я был в том бодром, светлом настроении, какое испытываешь, когда выпил и уже преодолел хмель. Вся моя скованность исчезла, ночь была полна глубокой силы и блеска, и уже ничто не могло случиться, ничто не было фальшивым. Дождь начался по-настоящему, когда мы вышли. Пока я расплачивался с шофером, темная мостовая еще была усеяна капельками-пятнышками, как пантера. Но не успели мы дойти до парадного, как на черных блестящих камнях уже вовсю подпрыгивали серебряные фонтанчики - с неба низвергался потоп. Я не зажег свет. Молния освещала комнату. Гроза бушевала над городом. Раскаты грома следовали один за другим.
- Вот когда мы сможем здесь покричать, - воскликнул я, - не боясь, что нас услышат! - Ярко вспыхивало окно. На бело-голубом фоне неба взметнулись черные силуэты кладбищенских деревьев и сразу исчезли, сокрушенные треском и грохотом ночи; перед окном, между тьмою и тьмой, словно фосфоресцируя, на мгновение возникала гибкая фигура Пат. Я обнял ее за плечи, она тесно прижалась ко мне, я ощутил ее губы, ее дыхание и позабыл обо всем.

    Солнце всходило над крышей дома профсоюзов. Засверкали стекла в окнах. Волосы Пат наполнились светом, плечи стали как золотые.
- Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии?
- Он архитектор.
- Архитектор, - повторил я несколько огорченно.
  Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто.
- Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно, Пат?
- Да, дорогой.
- Ничего особенного, правда?
- Совсем ничего, - убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась. - Совсем ничего, абсолютно ничего. Мусор это - вот что!
- И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше...
- Она чудесна, твоя комната, - перебила меня Пат, - совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной!
- А я, Пат... у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофер такси, но...
- Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть!

    
                                                                                   
                                                                                            
                                      
                                                                                

                                       

Снег не растает -
Это зима.
Чувствуешь, как по ночам мерзнут ноги?
Те, кто остался, сходят с ума.
Те, что ушли, собьются с дороги.
Люди вдыхают с воздухом страх
И, тщетно лелея надежду на бегство,
Пряча осколки безумства в глазах,
Жгут мебель и книги, чтобы согреться,
Пьют обжигающий кофе и спирт
И берегут последние свечи.
Чай в алюминиевой кружке остыл.
Кончится спирт.
И спастись будет нечем.